Мысли смиренны чела побеждённого,
Ворох терпения — хватит на каждого.
Ветер в лицо дует пеплом спалённого
Города, прежде отважного.
Что с нами стало? За что наказание?
Страха оковы и риза тлетворности?
Отдали лучших своих на заклание
Рабскому рою покорности.
Шёпот донёсся из ярого пламени,
Знойною желчью лизнул незажившее:
«Только сожженье вновь биться заставит
Сердце ещё не остывшее.
Рабскую душу в пожаре живительном,
Жги свои страхи и в пламя смотри», —
В храме коптящем гореть со стыда мне,
Ты же — просто гори!
Ослепительным светом, болью нас не щадящей,
начерчены пеплом, мести слова, контуры пламени.
Жги!
Исцеляющим светом, смертью символ родящей,
упоенье даровано, сломленных шаг, рёв от пожарищ.
Гори!
Гибнут стада и родня умирает,
Смертен ты сам — но вечно одно:
Громкая слава деяний достойных.
Умершего слава бессмертна.
Алчною поступью, путь на заклание,
Кровью отмеченный, умоется всполохом,
Боль покорённых, предстанет преданием,
Яростью, бывшею ропотом.
